Неточные совпадения
Татьяна (русская душою,
Сама не зная почему)
С ее холодною красою
Любила русскую
зиму,
На солнце иней в день морозный,
И сани,
и зарею поздной
Сиянье розовых снегов,
И мглу крещенских вечеров.
По старине торжествовали
В их доме эти вечера:
Служанки со всего двора
Про барышень своих гадали
И им сулили каждый
годМужьев военных
и поход.
Но наше северное
лето,
Карикатура южных
зим,
Мелькнет
и нет: известно это,
Хоть мы признаться не хотим.
Уж небо осенью дышало,
Уж реже солнышко блистало,
Короче становился день,
Лесов таинственная сень
С печальным шумом обнажалась,
Ложился на поля туман,
Гусей крикливых караван
Тянулся к югу: приближалась
Довольно скучная пора;
Стоял ноябрь уж у двора.
В тот
год осенняя погода
Стояла долго на дворе,
Зимы ждала, ждала природа.
Снег выпал только в январе
На третье в ночь. Проснувшись рано,
В окно увидела Татьяна
Поутру побелевший двор,
Куртины, кровли
и забор,
На стеклах легкие узоры,
Деревья в зимнем серебре,
Сорок веселых на дворе
И мягко устланные горы
Зимы блистательным ковром.
Всё ярко, всё бело кругом.
Ее прогулки длятся доле.
Теперь то холмик, то ручей
Остановляют поневоле
Татьяну прелестью своей.
Она, как с давними друзьями,
С своими рощами, лугами
Еще беседовать спешит.
Но
лето быстрое летит.
Настала осень золотая.
Природа трепетна, бледна,
Как жертва, пышно убрана…
Вот север, тучи нагоняя,
Дохнул, завыл —
и вот сама
Идет волшебница
зима.
Но куклы даже в эти
годыТатьяна в руки не брала;
Про вести города, про моды
Беседы с нею не вела.
И были детские проказы
Ей чужды: страшные рассказы
Зимою в темноте ночей
Пленяли больше сердце ей.
Когда же няня собирала
Для Ольги на широкий луг
Всех маленьких ее подруг,
Она в горелки не играла,
Ей скучен был
и звонкий смех,
И шум их ветреных утех.
Маленькая горенка с маленькими окнами, не отворявшимися ни в
зиму, ни в
лето, отец, больной человек, в длинном сюртуке на мерлушках
и в вязаных хлопанцах, надетых на босую ногу, беспрестанно вздыхавший, ходя по комнате,
и плевавший в стоявшую в углу песочницу, вечное сиденье на лавке, с пером в руках, чернилами на пальцах
и даже на губах, вечная пропись перед глазами: «не лги, послушествуй старшим
и носи добродетель в сердце»; вечный шарк
и шлепанье по комнате хлопанцев, знакомый, но всегда суровый голос: «опять задурил!», отзывавшийся в то время, когда ребенок, наскуча однообразием труда, приделывал к букве какую-нибудь кавыку или хвост;
и вечно знакомое, всегда неприятное чувство, когда вслед за сими словами краюшка уха его скручивалась очень больно ногтями длинных протянувшихся сзади пальцев: вот бедная картина первоначального его детства, о котором едва сохранил он бледную память.
Илья Иванович простер свою заботливость даже до того, что однажды, гуляя по саду, собственноручно приподнял, кряхтя
и охая, плетень
и велел садовнику поставить поскорей две жерди: плетень благодаря этой распорядительности Обломова простоял так все
лето,
и только
зимой снегом повалило его опять.
Мимо решетчатого забора в урочные часы раннего утра
и обеденной поры мелькает опять фигура «братца» с большим пакетом под мышкой, в резиновых галошах
зимой и летом.
— А где немцы сору возьмут, — вдруг возразил Захар. — Вы поглядите-ка, как они живут! Вся семья целую неделю кость гложет. Сюртук с плеч отца переходит на сына, а с сына опять на отца. На жене
и дочерях платьишки коротенькие: всё поджимают под себя ноги, как гусыни… Где им сору взять? У них нет этого вот, как у нас, чтоб в шкапах лежала по
годам куча старого изношенного платья или набрался целый угол корок хлеба за
зиму… У них
и корка зря не валяется: наделают сухариков да с пивом
и выпьют!
Начал гаснуть я над писаньем бумаг в канцелярии; гаснул потом, вычитывая в книгах истины, с которыми не знал, что делать в жизни, гаснул с приятелями, слушая толки, сплетни, передразниванье, злую
и холодную болтовню, пустоту, глядя на дружбу, поддерживаемую сходками без цели, без симпатии; гаснул
и губил силы с Миной: платил ей больше половины своего дохода
и воображал, что люблю ее; гаснул в унылом
и ленивом хождении по Невскому проспекту, среди енотовых шуб
и бобровых воротников, — на вечерах, в приемные дни, где оказывали мне радушие как сносному жениху; гаснул
и тратил по мелочи жизнь
и ум, переезжая из города на дачу, с дачи в Гороховую, определяя весну привозом устриц
и омаров, осень
и зиму — положенными днями,
лето — гуляньями
и всю жизнь — ленивой
и покойной дремотой, как другие…
И нежные родители продолжали приискивать предлоги удерживать сына дома. За предлогами,
и кроме праздников, дело не ставало.
Зимой казалось им холодно,
летом по жаре тоже не годится ехать, а иногда
и дождь пойдет, осенью слякоть мешает. Иногда Антипка что-то сомнителен покажется: пьян не пьян, а как-то дико смотрит: беды бы не было, завязнет или оборвется где-нибудь.
Зиму и лето вдвоем коротали,
В карточки больше играли они,
Скуку рассеять к сестрице езжали
Верст за двенадцать в хорошие дни.
Грозит беда великая
И в нынешнем
году:
Зима стояла лютая,
Весна стоит дождливая,
Давно бы сеять надобно,
А на полях — вода!
Знаком народу Фомушка:
Вериги двупудовые
По телу опоясаны,
Зимой и летом бос,
Бормочет непонятное,
А жить — живет по-божески...
— Четыре стены, до половины покрытые, так, как
и весь потолок, сажею; пол в щелях, на вершок, по крайней мере, поросший грязью; печь без трубы, но лучшая защита от холода,
и дым, всякое утро
зимою и летом наполняющий избу; окончины, в коих натянутый пузырь смеркающийся в полдень пропускал свет; горшка два или три (счастливая изба, коли в одном из них всякий день есть пустые шти!).
Таковым урядникам производилася также приличная
и соразмерная их состоянию одежда. Обувь для
зимы, то есть лапти, делали они сами; онучи получали от господина своего; а
летом ходили босы. Следственно, у таковых узников не было ни коровы, ни лошади, ни овцы, ни барана. Дозволение держать их господин у них не отымал, но способы к тому. Кто был позажиточнее, кто был умереннее в пище, тот держал несколько птиц, которых господин иногда бирал себе, платя за них цену по своей воле.
Может быть,
и зимою и летом.
— Я на это тебе только одно скажу: трудно поверить, чтобы человек, который, несмотря на свои шестьдесят
лет,
зиму и лето ходит босой
и, не снимая, носит под платьем вериги в два пуда весом
и который не раз отказывался от предложений жить спокойно
и на всем готовом, — трудно поверить, чтобы такой человек все это делал только из лени.
Знаю только то, что он с пятнадцатого
года стал известен как юродивый, который
зиму и лето ходит босиком, посещает монастыри, дарит образочки тем, кого полюбит,
и говорит загадочные слова, которые некоторыми принимаются за предсказания, что никто никогда не знал его в другом виде, что он изредка хаживал к бабушке
и что одни говорили, будто он несчастный сын богатых родителей
и чистая душа, а другие, что он просто мужик
и лентяй.
Но когда в нынешнем
году, в начале
зимы, Левин приехал в Москву после
года в деревне
и увидал Щербацких, он понял, в кого из трех ему действительно суждено было влюбиться.
Княжне Кити Щербацкой было восьмнадцать
лет. Она выезжала первую
зиму. Успехи ее в свете были больше, чем обеих ее старших сестер,
и больше, чем даже ожидала княгиня. Мало того, что юноши, танцующие на московских балах, почти все были влюблены в Кити, уже в первую
зиму представились две серьезные партии: Левин
и, тотчас же после его отъезда, граф Вронский.
— Все такие мелкие интересы, вот что ужасно! Прежде я по
зимам жила в Москве… но теперь там обитает мой благоверный, мсьё Кукшин. Да
и Москва теперь… уж я не знаю — тоже уж не то. Я думаю съездить за границу; я в прошлом
году уже совсем было собралась.
В 55-м
году он повез сына в университет; прожил с ним три
зимы в Петербурге, почти никуда не выходя
и стараясь заводить знакомства с молодыми товарищами Аркадия.
На последнюю
зиму он приехать не мог, —
и вот мы видим его в мае месяце 1859
года, уже совсем седого, пухленького
и немного сгорбленного: он ждет сына, получившего, как некогда он сам, звание кандидата.
Если нет у ней гостя, сидит себе моя Татьяна Борисовна под окном
и чулок вяжет —
зимой;
летом в сад ходит, цветы сажает
и поливает, с котятами играет по целым часам, голубей кормит…
Он большой хлебосол
и балагур; живет, как говорится, в свое удовольствие;
зиму и лето ходит в полосатом шлафроке на вате.
Этот человек ходил
и зиму и лето в желтоватом нанковом кафтане немецкого покроя, но подпоясывался кушаком; носил синие шаровары
и шапку со смушками, подаренную ему, в веселый час, разорившимся помещиком.
[В 40-м
году, при жесточайших морозах, до самого конца декабря не выпало снегу; зеленя все вымерзли,
и много прекрасных дубовых лесов погубила эта безжалостная
зима.
Губительная, бесснежная
зима 40-го
года не пощадила старых моих друзей — дубов
и ясеней; засохшие, обнаженные, кое-где покрытые чахоточной зеленью, печально высились они над молодой рощей, которая «сменила их, не заменив»…
Тут он привел несколько примеров человеческого долголетия, почерпнутых из английских журналов, замечая, что все люди, жившие более ста
лет, не употребляли водки
и вставали на заре
зимой и летом.
В средине
зимы у эскимосов бывает три месяца темно. А
летом солнце совсем не садится,
и ночей совсем не бывает.
Осенью у муравьев подмокла пшеница: они ее сушили. Голодная стрекоза попросила у них корму. Муравьи сказали: «Что ж ты
летом не собрала корму?» Она сказала: «Недосуг было: песни пела». Они засмеялись
и говорят: «Если
летом играла,
зимой пляши».
— Расстригут меня — пойду работать на завод стекла, займусь изобретением стеклянного инструмента. Семь
лет недоумеваю: почему стекло не употребляется в музыке? Прислушивались вы
зимой, в метельные ночи, когда не спится, как стекла в окнах поют? Я, может быть, тысячу ночей слушал это пение
и дошел до мысли, что именно стекло, а не медь, не дерево должно дать нам совершенную музыку. Все музыкальные инструменты надобно из стекла делать, тогда
и получим рай звуков. Обязательно займусь этим.
В тот
год зима запоздала, лишь во второй половине ноября сухой, свирепый ветер сковал реку сизым льдом
и расцарапал не одетую снегом землю глубокими трещинами. В побледневшем, вымороженном небе белое солнце торопливо описывало короткую кривую,
и казалось, что именно от этого обесцвеченного солнца на землю льется безжалостный холод.
В конце
зимы он поехал в Москву, выиграл в судебной палате процесс, довольный собою отправился обедать в гостиницу
и, сидя там, вспомнил, что не прошло еще двух
лет с того дня, когда он сидел в этом же зале с Лютовым
и Алиной, слушая, как Шаляпин поет «Дубинушку».
И еще раз показалось невероятным, что такое множество событий
и впечатлений уложилось в отрезок времени — столь ничтожный.
— Здравствуйте, — сказал Диомидов, взяв Клима за локоть. — Ужасный какой город, — продолжал он, вздохнув. — Еще
зимой он пригляднее, а
летом — вовсе невозможный. Идешь улицей,
и все кажется, что сзади на тебя лезет, падает тяжелое. А люди здесь — жесткие.
И — хвастуны.
Но поутру, лежа в постели, раскуривая первую папиросу, он подумал, что Дронов — полезное животное. Вот, например, он умеет доставать где-то замечательно вкусный табак. На новоселье подарил отличный пейзаж Крымова,
и, вероятно, он же посоветовал Таисье подарить этюд Жуковского — сосны, голубые тени на снегу. Пышное
лето, такая же пышная
зима.
Феклуша. Конечно, не мы, где нам заметить в суете-то! А вот умные люди замечают, что у нас
и время-то короче становится. Бывало,
лето и зима-то тянутся-тянутся, не дождешься, когда кончатся; а нынче
и не увидишь, как пролетят. Дни-то,
и часы все те же как будто остались; а время-то, за наши грехи, все короче
и короче делается. Вот что умные-то люди говорят.
Первые содержат караул
и смотрят за благочинием; одного из них называют даже полицеймейстером; а вторые занимаются перевозкой пассажиров
и клади,
летом на лошадях, а
зимой на собаках.
Не забудьте, что по этим краям больших дорог мало, ездят все верхом
и зимой и летом, или дороги так узки, что запрягают лошадей гусем.
Два времени
года,
и то это так говорится, а в самом деле ни одного:
зимой жарко, а
летом знойно; а у вас там, на «дальнем севере», четыре сезона,
и то это положено по календарю, а в самом-то деле их семь или восемь.
Вот я думал бежать от русской
зимы и прожить два
лета, а приходится, кажется, испытать четыре осени: русскую, которую уже пережил, английскую переживаю, в тропики придем в тамошнюю осень. А бестолочь какая: празднуешь два Рождества, русское
и английское, два Новые
года, два Крещенья. В английское Рождество была крайняя нужда в работе — своих рук недоставало: англичане
и слышать не хотят о работе в праздник. В наше Рождество англичане пришли, да совестно было заставлять работать своих.
Вообще
зима как-то не к лицу здешним местам, как не к лицу нашей родине
лето. Небо голубое, с тропическим колоритом, так
и млеет над головой; зелень свежа; многие цветы ни за что не соглашаются завянуть.
И всего продолжается холод один какой-нибудь месяц, много — шесть недель.
Зима не успевает воцариться
и, ничего не сделав, уходит.
Приезжаете на станцию, конечно в плохую юрту, но под кров, греетесь у очага, находите
летом лошадей,
зимой оленей
и смело углубляетесь, вслед за якутом, в дикую, непроницаемую чащу леса, едете по руслу рек, горных потоков, у подошвы гор или взбираетесь на утесы по протоптанным
и — увы! где романтизм? — безопасным тропинкам.
Про Корею пишут, что, от сильных холодов
зимой и от сильных жаров
летом, она бесплодна
и бедна.
Пожалуй; но ведь это выйдет вот что: «Англия страна дикая, населена варварами, которые питаются полусырым мясом, запивая его спиртом; говорят гортанными звуками; осенью
и зимой скитаются по полям
и лесам, а
летом собираются в кучу; они угрюмы, молчаливы, мало сообщительны.
Сверх положенных, там в апреле является нежданное
лето, морит духотой, а в июне непрошеная
зима порошит иногда снегом, потом вдруг наступит зной, какому позавидуют тропики,
и все цветет
и благоухает тогда на пять минут под этими страшными лучами.
Вот вы видите, как теперь жарко; представьте, что в Индии такая
зима; про
лето нечего
и говорить; а наши, в этот жар, с раннего утра отправятся на охоту: чем, вы думаете, они подкрепят себя перед отъездом?
Где я, о, где я, друзья мои? Куда бросила меня судьба от наших берез
и елей, от снегов
и льдов, от злой
зимы и бесхарактерного
лета? Я под экватором, под отвесными лучами солнца, на меже Индии
и Китая, в царстве вечного, беспощадно-знойного
лета. Глаз, привыкший к необозримым полям ржи, видит плантации сахара
и риса; вечнозеленая сосна сменилась неизменно зеленым бананом, кокосом; клюква
и морошка уступили место ананасам
и мангу.
Я узнал от смотрителя, однако ж, немного: он добавил, что там есть один каменный дом, а прочие деревянные; что есть продажа вина; что господа все хорошие
и купечество знатное; что
зимой живут в городе, а
летом на заимках (дачах), под камнем, «то есть камня никакого нет, — сказал он, — это только так называется»; что проезжих бывает мало-мало; что если мне надо ехать дальше, то чтоб я спешил, а то по Лене осенью ехать нельзя, а берегом худо
и т. п.